Взаимопроникновения

 

Взаимопроникновения («Звук падения»/”In die Sonne schauen”, реж. Маша Шилински, Германия, 149 мин.)

П.И.Филимонов

Об этом фильме сложно писать, потому что, во-первых, его надо смотреть. Это, вне всякого сомнения, один из лучших, если не лучший, фильм прошлого года. И смотреть его надо примерно так, как читаешь стихи. Если, конечно, у смотрящего есть такая привычка. А такая привычка есть далеко не у всех представителей человеческой расы. И в этом нет ничего плохого, ничего предосудительного, наоборот, с точки зрения эволюции, полагаю, люди, которые читают стихи и смотрят фильм Маши Шилински, обречены на гораздо более быстрое и болезненное вымирание, чем все остальные.

К тому же, русскоязычные локализаторы снова удивили – да, в этом фильме, случается, что кто-то падает. И падает, конечно, не беззвучно. Но оригинальное немецкое название не просто точнее, оно передаёт важную часть смыслов в этом кино, оно играет с его сюжетом, даже нет, не с сюжетом, а со способом его восприятия, c метафорами вокруг и около этого повествования.

Ну хотя бы потому, что фильм Маши Шилински – это и правда, как будто в такой, знаете, знойно-неподвижный летний день устроиться где-нибудь на лугу недалеко от дома (если ваши условия жизни такое позволяют) и смотреть на солнце. Бывают такие дни, когда это можно делать часами (вооружившись, конечно, соответствующими средствами защиты) и кажется – что ценно в любой ситуации – что время останавливается. Что всё это уже неоднократно было, и с нами же, и с нашими чёрт его знает в каком колене предками – и что нет и не было никаких войн, революций, муниципальных выборов, а мы всё время вот так лежали на спине с травинкой в зубах и смотрели на солнце. Да и мы ли это ещё – или уже кто-то новый, кто-то сросшийся с разными поколениями людей примерно с этой же территории – уже и не понять. Да и не важно.

Маша Шилински рассказывает историю четырёх немецких девочек-девушек, живущих на одной и той же ферме в очень разные исторические эпохи. Которые – ну честно, тоже не так уж и важны. Важно то, что жизни, которые проживают эти девочки, в конце концов – то ли под влиянием безжалостного летнего солнца и того отупляющего марева, которое только и может бороться с неумолимым ходом времени, то ли в силу того, что, как писал классик, все огни – огонь – сплетаются, спрессовываются, скручиваются в одну, но всё так же не особенно богатую на события жизнь. Ну что, ну что там, в конце-то концов может происходить этим саднящим летом: ну кто-то кого-то любит (а скорее, в контексте фильма, хочет), ну кто-то кого-то бьёт и притесняет, ну проходят дни. Как будто и всё.

А потом, когда четыре истории четырёх разных жизней окончательно слепливаются в один неразделимый ком, который можно ещё продолжать катать в руках, но уже и нет смысла, потому что всё – он уже един, уже что-то там символизирует, притом безо всякого нашего участия – так вот потом Маша Шилински выводит нас к последнему кадру этого фильма. И не то, чтобы становится что-то понятно, но определённый переворот внутри происходит.

Это не сюжетный твист, если вы вдруг подумали. Это просто один кадр. Длинный, чуть безумный. Рождающий разные мысли. Например такую: а вдруг…

Держаться корней

 

(«Ромерия»/„Romeria“, реж. Карла Симон, Испания-Германия, 112 мин.)

П.И.Филимонов

Типично-нетипичное кино. Типичное, потому что мотив поиска своих корней и истоков – довольно повторяющаяся история в мировом кинематографе. Нетипичная – потому что обычно персонажи, на такие квесты отправляющиеся, знают о своих родителях хотя бы что-то. Как правило, эти паломники отталкиваются от оставшегося в живых и/или известного им родителя в поисках второй, так сказать, части пазла.

Марина, героиня «Ромерии», находится немного в другой ситуации. Оба её родителя умерли, её воспитала приёмная мать, но она всё равно хочет узнать о молодости своих биологических папы и мамы. Нам не показывают, каким образом она узнаёт, что корни истории растут из приморского города Виго, в любом случае, фильм начинается уже оттуда.

История, рассказанная в «Ромерии», похожа на многие другие подобные истории. Конечно, в ходе её поисков выяснится, что всё то, что ей о её родителях рассказывали родственники, неправда. Точнее, не вся правда, неполная правда. Потому что люди склонны беречься от неприятных историй о своих семьях. Хотя, казалось бы, прошло время и все неприятности от этих историй уже растворились в его тумане. Всё равно, по не очень понятным причинам, все хранят тайны или хотя бы фигуры умолчания о так называемых паршивых овцах. К каковым, как выясняется почти сразу, и относился отец Марины.

В общем, «Ромерию» можно назвать смесью и роуд-муви и фильма воспитания. Притом путешествие здесь больше происходит во времени, чем в пространстве. А кто из нас не мечтал бы перенестись в то время, когда родители были молодыми и посмотреть на то, как там у них это всё происходило. В том смысле, что как они жили, как они веселились, как они проводили время. И вот Марине, в отличие от нас с вами, это удалось. Конечно, благодаря волшебной силе искусства и так далее – но всё-таки.

И узнавая молодость своих родителей, Марина, разумеется, как-то меняется сама, взрослеет и переосмысливает какие-то свои ценности. И даже хорошо, что это незаметно невооружённым взглядом. Иногда особенно прилежные ученики сценарных курсов просто наизнанку выворачиваются на наших глазах, стараясь уложиться в пресловутую арку героя. Вот, мол, смотрите, тут он был молодым и наивным, а вот тут он повзрослел и больше подобных ошибок не совершает.

«Ромерия» - скорее, про принятие. Родственники отца Марины, про которых она ничегошеньки (в отличие, видимо, от материнской линии) не знала, постепенно примиряются и с её существованием, а через неё, и со всеми особенностями своего покойного сына, брата, кузена, кому он там кем приходится. Ну или ладно, не примиряются прямо при нас в кино, но, возможно, вступают на этот путь.

Хотя вопрос, вынесенный в название одной из глав фильма, остаётся актуальным не только для семьи Марины. «Делает ли наша общая кровь нас одной семьёй?»

И Крейцвальд такой молодой

 

И Крейцвальд такой молодой («Этакий мульк»/“Säärane mulk“, реж. Эрго Кульд, Эстония, 90 мин.)

П.И.Филимонов

Я люблю фильмы по классике. Самые разные, по классике самого разного уровня. Притом, как я уже где-то писал, мне кажется, что лучшие фильмы по классике – это фильмы, снятые той страной, откуда классика, так сказать, родом. В этом смысле стремление наших кинематографистов охватить как можно больше произведений эстонской классической литературы похвально как никогда.

На этот раз они дошли, так сказать, до самой что ни на есть сути. Лидия Койдула – едва ли не первый национальный драматург, которая в начале своей карьеры ещё занималась перекладыванием на эстонский лад немецких пьес, но вот как минимум уже в «Этаком мульке» представила публике отдельный, свеженаписанный эстонский материал. И вот эту сверх-классическую пьесу наконец экранизировали.

Эстонская литература не так стара, как её некоторые друге европейские родственницы, и в этом может даже неожиданно скрываться её некоторое преимущество. Тексты не так сильно устаревают. Во всяком случае, коллизии «Этакого мулька» понятны до сих пор, хотя главная мошенническая схема злодейского Энна немного и ускользает от понимания современного зрителя. Но в целом это довольно незатейливая лирическая комедия, где есть приятная, но совершенно бесцветная парочка и целая россыпь колоритных персонажей, как говорят в американской киноакадемии, на поддерживающих ролях. Для пущего смеху – или, напротив, для постмодернизму – режиссёр Эрго Кульд вписал в число действующих лиц истории саму Лидию, которая приехала как раз к своим будущим персонажам погостить да развеяться – этакая дачница – и тут как раз и стала свидетельницей любовно-коммерческой коллизии.

Койдула, конечно, там зря. Она, в основном, ходит со значительным лицом и всячески изображает стокроновую купюру – как будто больше никаких функций у ней не предусмотрено, на развитие истории она никак не влияет, разве что оттеняет её своей несколько аналогичной любовной драмой. Хотя там не всё понятно. Страдает вроде бы она по финскому мальчику, но попутно обнимается с русским военным (конечно, красивым и здоровенным), а под конец вообще заявляет, что замуж – это не её. Самым смешным вставным эпизодическим персонажем, конечно, выставлен наш фольклорист, отель и улица Крейцвальд. Оказывается, он тоже, как бы это сказать, не прочь отведать койдулиного тела, несмотря на свои – в фильме – восемьсот сорок пять лет. Старческую страсть можно показывать сочувственно, а можно безбожно высмеивать. Молодые авторы фильма выбирают более естественный для себя второй путь.

А основная история развивается по тексту, актёры – те, кому достались характерные роли – наслаждаются как могут, молодые вздыхают и умильно глядят в камеру – ничего лишнего, ничего выдающегося.

Но отечественную классику надо знать, и учителя эстонской литературы получили теперь ещё один повод спрашивать с детей знание сюжета всем известного произведения.

Скромное обаяние садомазохизма

 

Скромное обаяние садомазохизма («Седло»/“Pillion“, реж. Хэрри Лайтон, Великобритания-Ирландия, 107 мин.)

П.И.Филимонов

Это трогательная история о поисках счастья, любви и свободы, о принятии себя и непринятии себя. О естественности и напускной маскулинности. Короче, о людях и отношениях.

Стеснительный гей Колин, единственной радостью в жизни которого является его выступление в вокальном ансамбле в местном пабе, во время одного из таких концертов получает записку от брутального байкера, случайно оказавшегося в том же заведении. Они встречаются, и всё заверчивается. Оказывается, новый знакомый Колина Рэй – не просто брутальный байкер, а член некоего клуба брутальных байкеров, практикующих гей-БДСМ отношения с довольно строгим кодексом. Саб готовит, убирает, во всём подчиняется дому даже в быту, спит на полу и почти не может выражать своего мнения. Дом делает всё, что хочет, и занимается с сабом сексом ровно так часто, как того пожелает.

Сначала кажется, что обе стороны устраивает текущее положение дел. Но «Седло» не было бы не порнофильмом, если бы на этом было всё. Выясняется, что Колин (прекрасный, как будто прям натурально живущий этой жизнью Хэрри Меллинг) хочет большего, хочет эмоциональной привязанности, а не только физической, хочет обнимашек и периодического отпуска. А брутальный немногословный Рэй (Александр Скарсгорд), напротив, не является сторонником эмоционального сближения.

В общем, известная дилемма – что важнее, потрахаться или пообниматься потом, что первичнее – секс или любовь.

Фильм снят таким образом, что зрители с самого начала находятся на позиции Колина, ему сочувствуешь, за него переживаешь – очень уж обаятельно играет его Меллинг. И наоборот, Рэя Скарсгорд делает достаточно неприятным скрытным типом, который, возможно, и является мечтой сабмиссивных геев всего мира, но всё равно какой-то мутный, нет ему доверия, мы даже – как и мама Колина, к примеру – так и не узнаем, где и кем он работает.

Впрочем, конечно, и в Рэе таится человечность, и ему не чужды простые эмоции, и он способен расслабиться и на какое-то время отбросить свой клинт-иствудовский образ. Правда, не без последствий. Кажется, что травма Рэя на самом деле гораздо больше и болезненнее, чем любые тараканы в голове у Колина.

Любовь, как известно, бывает очень разной. Бывает, например, и такой, которая нужна исключительно для подготовки к новой, как мы все надеемся, ещё более счастливой любви. И, в конце концов, это фильм не про Рэя, он всё-таки про Колина, про человека, который на каком-то там году жизни, наконец, понял, что именно ему нужно от жизни – и ищет это всё уже сознательно.

А знание – сила, как говорится. И если Рэй нужен был в его жизни только для того, чтобы в него эту силу вселить, то, выходит, так тому и быть. Такова была функция Рэя в этой истории. И, во-первых, кто мы такие, чтобы эту функцию осуждать. А во-вторых, никто не может со стопроцентной гарантией поручиться, что его функция в следующей истории останется такой же.

Итого, как пел Ренарс Кауперс в песне про ещё один фильм про разлуку – ту-ду-ду-ду-тун-ду-ду-ду-ду-ду-ду-дун.   

Кто мы, откуда мы, что мы употребляем

 

Кто мы, откуда мы, что мы употребляем («Сират»/“Sirat“, реж. Оливер Лаше, Франция-Испания, 114 мин.)

П.И.Филимонов

Этот фильм выделяется из многих независимых проектов последнего времени тем, что невозможно подобрать и описать его жанр так, чтобы все более-менее поняли, чего от кино ожидать. Начинается он как триллер, с намёком на взаимоотношения отцов и детей. У немолодого отца Луиса на одном из гигантских рейвов, которые, оказываются периодически устраиваются в марокканских пустынях, пропала дочь. И вот он приехал её искать.

Примерно минут десять зритель думает, что это детектив о вреде наркотиков, сомнительной пользе свободной любви и так далее. Что убили эту несчастную девочку где-то, и отец никогда не найдёт её в живых. Но тут фильм делает первый из череды своих кульбитов и превращается в довольно классический нарко-роуд-муви. Группа рейверов-тусовщиков (кстати, все исполнители их ролей – непрофессионалы и, по сути, играют сами себя) берёт Луиса и его сына Эстебана, который помогает отцу искать сестру, с собой, на следующий рейв, где та, может быть, будет.

По дороге фильм делает ещё несколько жанровых кульбитов, превращаясь сначала в пост-апокалипсис, а потом и вовсе непонятно, во что – и вот тут уже без спойлеров, потому что эта самая неожиданная часть фильма и есть то, что делает его таким особенным.

Ну и наверное, музыкальное сопровождение. Логично, что в кино про рейвы звучит соответствующая музыка. Которую Луис, как старомодный чувак, музыкой не считает. Тем не менее для его новых знакомых она определят всё. Каждый из них что в жизни, что в кино, оставил позади привычный     мир и конвенциональное существование, и погрузился в этот дорожно-танцевальный инфантилизм, который так долго сходит им всем с рук. Лично я, то ли в силу возраста, то ли в силу непересечения с этой культурой, тоже такой образ жизни не очень понимаю, но я и не должен его понимать – просто режиссёр показывает нам – «глядите, люди живут и так» - притом люди эти не обязательно должны быть молодыми. Скорее даже, наоборот, рейв как культура вот таких глобальных нарко-танцулек остался когда? Википедия услужливо подсказывает нам, что это культурное явление началось в самом конце восьмидесятых, а расцвет его пришёлся на девяностые. Именно оттуда родом все те люди, которые составляют компанию Луису и Эстебану на большем протяжении фильма.

И довольно долго кажется, что это про них. Про так называемых лузеров с общепринятой точки зрения, про людей, выбравших свободу и независимость от материальных ценностей мира.

Но нет, это и не про них. Вот про свободу – может быть. Про умение жить в здесь и сейчас, про умение довольствоваться. Про красивую и иногда страшную природу. Про наш мир, который подчас устроен самым необычным возможным образом. Про людей и их отношения, которые тоже причудливы так, что не распутать.

Про музыку. Наконец, про тот самый мост между адом и раем, вынесенный в название фильма.

 

 

Честное спортивное кино

 

Честное спортивное кино («Наша Эрика»/“Meie Erika“, реж. Герман Голуб, Эстония-Латвия-Литва, 125 мин. )

П.И.Филимонов

Кажется, у нас научились снимать качественные фильмы одного конкретного жанра. Я про спортивную драму, жанр, который, возможно не требует огромного прям режиссёрского таланта (не то, чтобы я отказывал в нём Герману Голубу, тут надо ещё смотреть), но вот умение и ремесло для производства крепкого продукта в этом стиле обязательно нужны.

И, кажется, Герман Голуб всем этим обладает. Это второй за последнее время фильм про успешную историю эстонского спорта. Первым был фильм «Калев», про баскетбольную-команду легенду, собранную Яаком Салуметсом в последние советские годы, для того, чтобы выиграть чемпионат страны. Теперь вот – фильм про Эрику Салумяэ, чисто по регалиям самую, получается, титулованную эстонскую спортсменку двадцатого века – потому что, если мне не изменяет память, больше двукратных олимпийских чемпионов у нас за последние пятьдесят лет вроде как не было.

Голуб снимает всё по классическим канонам жанра, каковых, по-моему, как раз два набора – одни, чуть менее сложные, для съёмок фильма про командный вид спорта (там нужно просто прописать характеры разных членов этой самой команды и выстраивать всю историю вокруг их взаимодействия), и вторые, чуть более сложные – для кино про индивидуальные виды. Сложнее этот канон потому, что тут протагонист или протагонистка должны взаимодействовать с внешним миром, с тренерами и соперниками, и примерно для каждого из них нужно расписать свою историю.

А тем более, в жизни Эрики Салумяэ как будто и не было никаких скандалов. Девочка из детского дома, имеющая не очень хорошие отношения с приёмными родителями, но огромное желание сталь лучшей вот буквально всё равно, в чём, и умение впахивать – вот какой предстаёт Эрика в изложении Голуба. И этого оказывается достаточно. Режиссёр расцвечивает рассказ о пути Эрики к успеху колоритными историями её взаимоотношений с тремя тренерами, которые были у неё на протяжении её велосипедной карьеры. Все три истории и правда очень разные, но все показаны достоверно и с явной симпатией к приятным людям и с антипатией к людям неприятным (в случае второго тренера, по киношной фамилии Соколов). Не знаю, да и не очень хочу знать, так ли было у Салумяэ в жизни – мы имеем дело с художественным произведением, созданным по мотивам реальности, и какая нам разница. Выглядит правдоподобно. А играющий третьего тренера Виктор Ланберг, вообще, как мне кажется, сыграл едва ли не свою лучшую роль в кино.

Механика очень простая, но заставить её работать не у всех и не всегда получается. Для того, чтобы спортивные драмы откликались у зрителя эмоционально, нужно и чтобы персонаж был максимально симпатичен, и чтобы окружали его даже если и нелепые, то милые в своей нелепости люди. И у Голуба всё это есть. Именно поэтому, когда нам показывают финальный заезд Салумяэ с Кристиной Людинг-Ротенбургер, то, несмотря на то, что результат известен и внесён в анналы спортивной истории Эстонии, смотришь его всё равно с таким волнением, что сердце грозится выпрыгнуть из груди.

Кажется, в «Нашей Эрике» вообще порядок что с профессионализмом, что с эмоциями, и фильм определённо будет претендовать на звание лучшего фильма года из числа отечественных. Впрочем, подождём, нам тут обещают ещё что-то показать про Лидию нашу Койдулу.

И времени больше не будет

 

И времени больше не будет («Франц»/“Franz“, реж. Агнешка Холланд, Польша-Чехия-Германия-Франция-Турция, 127 мин.)

П.И.Филимонов

Есть люди, про которых очень сложно снимать байопики. Точнее, так. Есть люди, про которых очень легко снимать байопики. У них в жизни происходит куча всевозможных событий, они куда-то едут, взбираются на какие-то горы, женятся, напиваются в хлам с золотопромышленниками в салуне, разводятся, лезут под воду, изобретают универсальную машинку для починки поломанных пуговиц – и так далее. Таких людей меньшинство, и с ними всё понятно.

И есть люди, с которыми внешне, формально, не происходит почти ничего интересного, причём слово «интересного» в предыдущей части предложения можно даже опустить. У таких людей всё происходит как будто за закрытыми дверями, их внутренний мир гораздо важнее, что для них, что для человечества, чем внешняя канва их биографии.

К таким биографиям относится, например, и биография Франца Кафки. Человек жил всю остальную жизнь только для того, чтобы писать. Конечно, что-то там у него происходило, что-то там странное было с отцом, что-то там непростое было с женщинами, потом туберкулёз-смерть-Макс-сожги-не сожгу, но, по большому счёту, всё это не очень важно. Настоящий Кафка – исключительно в текстах, в том, как он их придумывал, в том, как выкраивал время для их написания, а времени для этого ему никогда не было жаль. Одних только писем (и не только Милене) человек настрочил примерно сто восемнадцать тысяч (цифра рандомная, не надо уличать автора в незнании фактов). Кафка – это не его еврейство, не его странное (снова!) участие в Первой Мировой, ни в коем случае не работа в страховой компании. Кафка – это «Процесс», «Замок», «Америка», «Кочегар» и всё остальное. Кафка – это вся мировая литература, что была после него. Кафка – это то, что происходит сейчас в довольно большом количестве стран мира.

И вот как это показать? Агнешка Холланд выбрала интересный вариант – вплести в фабульную канву Кафкиной жизни каких-то людей из будущего, которые рассуждают о его значимости, проводят экскурсии по его музею, художественно анализируют его статую в Праге. Как будто две реальности существуют параллельно, иногда даже налезая одна на другую, как будто что-то не так со временем.

И это один из вариантов, иллюстрирующих мир Кафки. Плюс к этому немецкий актёр Идан Вайс, исполняющий заглавную роль, дико похож на сохранившиеся портреты Кафки, так что впечатление создаётся очень даже достоверное. Ещё штрихов добавляют зарисовки с иллюстрациями к некоторым произведениям, элегантные аллюзии и отсылки – так, например, когда Франц пишет «Превращение», в фильм вдруг вторгаются самые разные насекомые в самых разных видах – и это только самая явно считываемая из аллюзий.

Так что кажется, Холланд удалось выстроить на экране мир, несколько коррелирующий с теми, которые предложил человечеству Кафка.

И, что интересно, в интерпретации Холланд мир кафкианского абсурда и гротеска не так уж и страшен, в нём даже некоторым образом бывает весело.

И эта новая точка зрения на произведения классика приятна своей незаезженностью.